Что такое Европа? Этот вопрос следует понимать так — что дает нам право говорить о множестве явлений, по обыкновению помещаемых под рубрику «европейское», как о чем-то едином, выросшем из одного корня или построенном на одном основании? Различные ответы на этот вопрос образуют устойчивую топику — «дискурс европейской идентичности». Проблема заключается в том, чтобы усмотреть в этом «дискурсе» не просто калейдоскоп соперничающих суждений и концепций — необходимо понять, какая логика управляет сочетаниями «дискурсивных элементов», согласно какому правилу выстраивается спектр «мнений», какие варианты ответов заведомо исключены или принадлежат другим «дискурсам». Но как это сделать, если одни говорят об «общности истоков, судьбы и наследия», а другие — о необходимости «моральной интеграции» и утверждении универсальной ценности политической справедливости в качестве основания европейского единства? Можно сказать, что эти ответы дополняют друг друга, но дополняют до чего? Как мы увидим ниже, самые разные тексты «европейской» тематики могут быть легко сопоставлены и отнесены к одному и тому же «дискурсу», если рассматривать их в качестве вариаций воображаемой жанровой формы рассуждения о причинах Европы. Мы увидим тогда, что некоторые авторы — например, Ян Паточка — заняты поисками формальной причины или сущности Европы, первопринципа, из которого можно дедуцировать все «европейское». Внимание других — таких, как Жак Ле Гофф или Фернан Бродель — приковано к субстрату или материальной причине Европы — к тому, из чего Европа складывается, какие элементы и силы образуют ее природное и историческое «тело», а также к источнику или движущей причине — откуда пошла Европа, где ее начало, кто стоит у истоков европейского мира. Наконец, третьи — в качестве примера можно назвать Юргена Хабермаса — обращены к конечной причине Европы, к тому, чем должна стать Европа, учитывая то, что она уже обладает исторически определенной формой и субстанцией. Жанр рассуждения о причинах, будучи усмотрен в столь разнородных текстах, оказывается в некотором роде «аристотелевским». Если для искателей русской идеи характерны «платонические» рассуждения о России как о causa sui, о России как таковой, о мистической «небесной России» как идеальном прообразе России земной, то для исследователей европейской идентичности подобные историософские построения не являются чем-то типичным. Если «Россия» мистически разгадывается как нечто энергийное, живое и телесное, как плоть, проникнутая неотмирным сиянием, то «Европа» интеллектуально конструируется в качестве вещи, которая занимает определенное место в ряду других вещей этого мира и потому может быть рассмотрена в порядке своих причин, обусловливающих возникновение и уничтожение данной вещи, ее изменение и покой. — Мы не погрешим против истины, если присоединимся к хорошо известному тезису — именно аристотелизм определяет самопонимание Европы и тем самым является духовным основанием ее единства.